McEwan
Дочитал “Цементный садик”. Ощущение как после Мураками какого-то. Или Кобо Абэ. Странно, что-то совсем чужое, и совсем непонятно, что к чему.
Я тут как-то рассказывал Денису Турову про Макьюена, и вдруг понял, что не могу сказать, чем он мне нравится - не знаю, не придумал ещё. Сказал “психологизм”. Но это неправильно. В той же “Субботе”, последнем романе, конечно, на психологии всё построено, но это какая-то совершенно обычная психология, понятные движения обычного человека. Или даже “Дитя во времени”. Нет тут ни Камю, ни Достоевского: ни Ставрогина, ни Раскольникова, ни капитана Лебядкина. А есть обычные люди, и психологический анализ такого обычного человека - Макьюен заставляет меня обращать внимание на те свои стороны, к которым я настолько привык, что уже забыл них…
Ещё у него бывает - символизм. Или как это назвать. “Внутренний” и “внешний” сюжет с чёткой аналогией между ними. В “Субботе” житейские противопоставления “врач - пациент”, “бандит - жертва”, “богач - бедняк” накладываются на международную политику, на роль Европы в мире, на войну в Ираке. В “Черных собаках” точно так же (собаки - два тоталитарных чудовища, насилующих человека, коммунизм и фашизм etc).
Конечно, были у него романы и без этого “внутреннего сюжета” - тот же “Амстердам” или “Искупление”. Но там всё равно был второй смысл, пусть и не увязанный напрямую с ”явным” сюжетом. “Искупление” (как я его воспринимаю) посвящено разработке стиля Вирджинии Вулф (самое важное - представить, как она описала бы войну, ту, которой всегда боялась и от страха перед которой покончила с собой). “Амстердам” - роман о музыке… хотя там тема Европы, конечно, звучит тоже: музыкальная тема.
Так вот. А в “Цементном садике” ничего непонятно совсем. Мне всё время казалось, что есть какие-то символы, и я ждал, когда они раскроют свой смысл. И смерть отца в то время как герой спускается в подвал чтобы заняться мастурбацией, и забетонированный труп матери в том же подвале, и превращения младшего брата то в девочку, то в младенца, и секс со старшей сестрой - всё это отличные символы, понять бы только, к чему они тут. Символы так и остались непонятными. А без них остаётся просто история о неблагополучной семье, придавленной смертью родителей…
Но как раз в этом происходит чудо этого самого “обыденного психологизма”. Макьюен умудрился пройти между всеми сциллами и харибдами - он показал этих несчастных, в общем-то, если глядеть со стороны, детей - счастливыми, их недолюбовь, выглядящую то безумием, то жестокостью, то равнодушием - настоящей любовью: её чувствуешь, когда читаешь. При этом реальность не скрывается, наоборот, она бьёт в глаза. Но отвратительный, грязный и прыщавый мальчишка всё равно вызывает наше искреннее сочувствие, хотя мы ни на миг не забываем, что от него воняет. Отсюда и возникает настоящий сюрреализм - круче, чем в какой-нибудь “Стране приливов”. И когда приезжает полиция, и в сознание читателя врывается реальность, словно пробуждаешься - и не понимаешь: ведь только что всё было так хорошо… Смердящий на весь дом труп в подвале, секс между братом и сестрой, мальчик превратился в девочку, а потом в младенца, дети забросили школу, живут в трущобе, последнем доме из целого квартала, питаются чем попало, на кухне гниёт мясо, вьются тучи мух - всё это ужасно, и всё же, всё же…
И начинаешь думать - что же произошло? Откуда это раздвоение сознания? Почему ужасное так легко воспринималось как нормальное, несчастье казалось почти счастьем? С чего всё началось? (собственно, вопрос всегда один и тот же: в “Субботе” это был вопрос, когда возникает ответственность врача перед пациентом).
Потрясла ли детей смерть родителей и одиночество? Нет, их робинзонада, оторванность от мира начались ещё при жизни родителей. В конце концов, собственно сам “цементный садик” создал их отец. А то, что смерть родителей прошла для них рутинно и почти незаметно, стала не столько трагедией, сколько игрой и приключением - это почему? Как могли они остаться одни - где в это время были соседи, родители приятелей и одноклассников, где была школа?
Странно, что этими вопросами задаёшься, принимая как данность реальность происшедшего. Описанная Макьюеном ситуация при всей её резкой абсурдности кажется вполне возможной, естественной. Неужели это и правда естественно? Подумав, приходится ответить: пожалуй что так. Каждый человек - остров. Каждый выходит в мир, не считая этот мир своим, и все люди вокруг - они и правда чужие. Каждый - один. Ниточки, прикрепляющие нас к социуму, к его логике, его привычкам, его правилам, очень тонки и ненадёжны, их легко оборвать. Мало друзей, нет гостей, дом на отшибе - и всё, этого довольно.
Что спросят у этих детей в полиции? О чём подумают социальные работники в органах опеки? Они увидят только привычные для них схемы: брошенные дети, трущобы, бедность и разврат. Они не заметят в детях их увлечений, их такой странной любви, не заметят всей их жизни. И может быть как раз поэтому та же ситуация сможет повториться опять и опять.
