“Я беру чью-то руку, а чувствую локоть, я ищу глаза, а чувствую взгляд…” – совсем в другом смысле, но это сейчас тоже верно. Примерно так я себя чувствую.
Почему мы так любим верить в худшее? Почему мы худшего ждём, на худшее расчитываем? И не удивляемся, когда худшее происходит. Мишка Шамота говорит, что это естественный отбор: “всех либеральных оптимистов давно съели.” Но это просто так проявляется его собственная вера в худшее. Он строит планы дальнейшего движения войск. Я спрашиваю: “Зачем нам туда?” – “Чтобы занять основные военные объекты.” – “Зачем?” – “Чтобы они не могли нас атаковать.” – “Зачем?” – “Чтобы мы контролировали район.” – “Зачем нам контролировать этот район?” – “Это уже политические мотивы. Военные делают только то, что могут.” – “Мне кажется, у нас они только и остались в стране – военные, которые идут вперёд и делают, что могут. А политического смысла совсем нет.”
Мне стыдно и страшно. Кротов написал: “Я чувствую, что меня втянули в преступление. Это такое же ощущение беспомощности, как у тех, кто сейчас в Грузии, только это беспомощность не жертвы, а невольного соучастника…” Именно так.
Я вижу, как эта махина прёт вперёд, не отвечая никому. Подкрепление миротворцам, миротворческая операция – реальность быстро вышла за пределы этих слов. “Никаких задач по вторжению на территорию Грузии миротворческий контингент не имеет…” – говорят они и занимают Зугдиди, Сенаки и Гори. Требуют возвращения к какому-то status-quo – и это после того, как войска вошли в собственно Грузию? Говорят об операции по принуждению к миру – без попыток вести переговоры, без остановок войск, требований о прекращении огня и заключения соглашений? “У России нет необходимости признавать или не признавать подписанный президентом Грузии Михаилом Саакашвили план урегулирования конфликта“. “Какой приличный человек будет общаться с Саакашвили?” Они врут, они всё всегда врут, они даже не беспокоятся о правдоподобии, о логике, иногда они откровенно издеваются, или вообще не отвечают. “Цель Вашего правительства – смена режима в Грузии?” – “Я полагаю, что я уже дал исчерпывающий ответ на этот вопрос…”
На работе меня спрашивают: “Ты что, за Грузию?” – “Я за людей.” – “Но ты за тех или за этих людей?” – “Все люди одинаковые.” – “Нет, погоди: грузины первые напали, так?” И на этом всё всегда кончается, тут уже бессмысленно говорить.
Сначала люди стреляли друг в друга из автоматов, потом начали стрелять из пушек, танков, реактивных миномётов. Одно за другое цепляется: те выстрелили, эти ответили, те припугнули, эти напугались, те занесли руку, эти заранее дали сдачи – одно за другое, одно за другое, все люди одинаковые.
Каждый миг на миг венчает всю историю. Мы почти те же двести лет вместе: надо ли было Ираклию Второму отдавать Картли-Кахетию во власть России? Надо ли было России ради укрепления Тифлисской области собирать окрестные земли? Надо ли было грузинским патриотам основывать независимую республику в 1918? Надо ли было большевикам завоёвывать её в 1921? Надо ли было создавать национальные автономии? Надо ли было провозглашать автономную область автономной республикой? Надо ли было воевать? — Чтобы вот к этому всё пришло: к жертвам, беженцам, бомбёжкам, российской оккупации грузинских городов? Мне кажется, вся история была бессмысленной насмешкой. Сможем ли мы, русские и грузины, когда-то преодолеть то, что происходит сейчас?
Не знаю. Пока мы сидим, как кролики, глядя на удава, а он ползёт… Что же нам делать?
