Слыша, как говорят, что оппозиция в России слаба и малочисленна, я вспоминаю вот какую фразу:
Когда в правительство входят партии, представляющие до 85 процентов парламента, понятно, что сильной оппозиции быть не может. Поэтому требуются другие сдержки и противовесы…
Слабая оппозиция – это не достижение, а проблема. Слабость оппозиции необходимо чем-то компенсировать. Надо искать трудности, надо искать оппонента, собеседника, надо пользоваться любой возможностью, чтобы предвидеть проблемы, а не почивать на лаврах, уверяя себя, что Россия – островок стабильности.
*
Владимир Путин в Давосе выдал несколько пламенных фраз о том, что необходимо преодолевать сырьевую направленность российской экономики, переходить к индустриальной модернизированной экономике. Ровно эта фраза содержится в послании Президента РФ Владимира Путина Федеральному Собранию от 2000-го года. Мы видим повторение лозунгов и задач – но это подтверждает, что очень мало что изменилось. Рост в последние годы был в основном количественным. [...] Очень странная ситуация, когда российские корпорации год за годом отчитываются о рекордных прибылях, а сегодня мы видим, что совокупный долг этих «успешных» корпораций превышает золотовалютный резерв страны. Вопрос: откуда возникали эти резервы и куда уходили прибыли? [...]
Если мы сравним статистику 2000-го и 2008-го года, трудно не заметить, что доля энергоресурсов и сырья в экспорте выросла, а доля обрабатывающей и, тем более, технологической промышленности в экспорте упала. Эти тенденции только усиливаются год от года. Россия образца 2000-х гг. – это единственная страна, считающаяся индустриальной, в которой в условиях экономического подъема рост в промышленности хронически отстает от роста в большинстве других секторов. Если посмотреть на экономическую модель России, которую я два года назад назвал «путиномикой», видно, что она нацелена на увеличение экспорта ресурсов, обмен получаемых денег на потребительские товары и, за счет значительного притока денег в экономику, развитие тех отраслей, которые по сути не могут не развиваться при наличии большого количества денежных средств. Это телекоммуникации, производство товаров народного потребления, в первую очередь, продуктов питания, сфера услуг, строительство и т. д. Если сравнить последние десять лет в России и Китае, мы увидим, что темпы развития промышленного производства в России были примерно в 1,4 раза ниже, чем темпы роста ВВП. А в Китае они в полтора раза выше темпов роста ВВП. Сейчас мы видим из сводок информационных агентств, что самый тяжелый удар нанесен именно по промышленному сектору. Мы видим остановленные конвейеры ВАЗа, КАМАЗа, видим быстро сворачивающиеся инвестиционные проекты в строительстве, большое количество недостроев и т. д. Эта тенденция не изменится на протяжении года. [...]
Многие эксперты говорят, что эта экономика росла более или менее удовлетворительными темпами в условиях высоких цен на нефть, а затем переживала кризис в условиях низких цен. Я не буду сейчас анализировать цены на нефть и их отношение к экономическому развитию. Но я хочу сказать, что всякий раз цены на нефть приводили к одним и тем же последствиям. Сначала страна развивалась экстенсивным образом, потом шли внешние влияния, скажем, уменьшение цен на нефть, начинался кризис, это вызывало резкое снижение курса национальной валюты. Это снижение делало производство хоть немного конкурентоспособным без особых технических нововведений. И на этом базисе экономика выходила в плюс. Потом мы вновь переходили к экстенсивному типу развития, снова возникало понимание его тупиковости, вновь происходила девальвация. И это продлевало жизнь системе еще на несколько лет. Это было в начале 1990-х гг., в 1998-1999-м гг., то же самое происходит и сейчас. На каждом новом витке доля промышленного производства в ВВП сокращалась, доля технологической продукции в экспорте падала, доля сырья росла. Мне кажется, мы находимся в начале нового витка. И этот новый виток определяет единственную перспективу отечественной экономики, которую я вижу в ближайшие годы.
*
После Шевчука с его «Генералом ФСБ» вдруг задумался – а почему у нас так мало говорят о такой вот генеральской коррупции? Государственная борьба с коррупцией направлена как будто не на тех, кто взятки берёт, а на тех, кто даёт: предпринимателей, якобы неправедно наживших свои состояния, треплют регулярно – с 2001 года и доныне (последние – Чичваркин и Некрасов), но даже по делу Ходорковского ни одного чиновника не привлекли, в том числе по эпизодам, связанным с приватизацией. А ведь чиновники на той же Рублёвке живут не хуже олигархов! И генералы, конечно, тоже.
Аресты и уголовные дела, которые заводятся на чиновников (Сторчак, Бульбов и т.п.), как правило, воспринимаются как проявление борьбы между кремлёвскими кланами. И даже когда дело доходит до предъявления обвинения, вопрос «на чьи труды дворец» не поднимается – хотя, казалось бы, если дело фабрикуется, то туда всё сгодится. Вот чудеса: в одной из самых коррумпированных стран тема коррупции полностью ушла из области публичной дискуссии.
